Контакт http://yoschi.ru        

Слова Байты Мысли


Отколотая память

В дверь настойчиво стучат люди. Я прохожу через весь зал и тихонько прислоняюсь глазом к огромной деревянной двери, будто бы в ней есть глазок. И отчетливо представляю, что за дверью стоят двое. Один повыше, в плаще и берете. Другой пониже, в куртке и очках.

– Даниил, нам нужно узнать, что с вами произошло, откройте, пожалуйста, – говорит тот, что в берете.

Отстраняю глаз от двери, потому что понимаю – эти люди хотят меня убить. Оглядываю этот огромный зал, который, судя по всему, считается квартирой. Куда же мне от них деться, когда они проникнут через дверь? Некуда. Зал почти пуст, в углу стоит письменный стол и на нем телефон.

Люди за дверью пока ждут, но они поняли, что я им не открою. Скоро будут проникать через дверь. Подхожу к столу. На нем настоящий зелёный дисковый телефон. Набираю 0. Дззз. Набираю 2. Дззз. Трубку берут почти сразу.

– Милиция, – произносит сосредоточенный женский голос.

– У меня за дверью люди, они хотят меня убить.

– Адрес.

А какой у меня адрес? Судя по тому, что меня хотят убить, я кто–то известный. Судя по просторной комнате, в которой ничего, кроме письменного стола, писатель. И тот, в берете, назвал меня Даниил. Значит, я – Хармс?

Люди за дверью начали звенеть ключами. Я знаю, они через какое–то время войдут и действительно поговорят. Но потом, не знаю как, но непременно меня убьют. Не грубо, не пистолетом, или ножом. А как–то тоньше. Словом, взглядом, мыслью.

– Адрес ваш, – повторяет женский голос в трубке.

Где же может жить Хармс? Наверное, на улице какого–то известного человека. Я говорю:

– Улица Маяковского, дом 11, второй этаж.

Голос в трубке вдруг становится более личным:

– Слушай. А не ты ли называл меня Снежинкой.

И я вспомнил. Да, я уже звонил по этому номеру и предлагал ей встретиться, и называл Снежинкой за ледяной голос и чудесное имя Снежана. А потом мне стало не до неё. Я даже забыл о назначенной встрече и она ждала меня кафе целый день. Но это же был не я, это был Хармс! Да разве объяснишь ей, пока за дверью два умелых взломщика.

– Да, да, это был я. Но сейчас меня хотят убить, пришли кого–нибудь, пожалуйста.

Снежинкин голос вновь становится официальным, но совсем тихим.

– Наряд уже выезжает.

Я не знаю, что делать. Продолжать разговор? Не лучшее время. Но с другой стороны, чем ещё полезным я могу сейчас заняться? А впрочем, Снежана уже повесила трубку. Она же дежурит, мало ли кого ещё прямо сейчас захотят убить. Эти могут.

Так это я вселился в Хармса, или он в меня? Да нет же, я просто в его фантазиях! Но тогда эти люди за дверью, они тоже не настоящие! А я уже милицию вызвал, что я им скажу?

Может нужно просто проснуться? Как–то не по–мужски. Нужно встретить их и объяснить ситуацию. А то, не застав не только убийц, но и меня, они совсем впадут в смятение.

Вот, что я им скажу:

– Ребят, я должен извиниться перед Снежаной. Скажите ей, что это был не я. Это был Хармс. А его самого с нами уже давно нет.

Они скажут: "хорошо", – возьмут под козырек и уйдут.

Тот, в очках, за дверью ворчит. Он понял, что я в него больше не верю и повернулся уходить. Тот, в берете, смотрит задумчиво на дверь, но в конце концов, тоже разворачивается и уходит.


А я остаюсь ждать милицию. Интересно, успели бы меня к этому времени убить, если бы не ушли? Наверное, нет – милиция уже стучит в дверь. Что–то не то, обычно они ходят вдвоем, а тут только один. Ну раз один, значит это не переодетые очки и берет. Открываю.

На пороге стоит Снежинка. Слегка подкрашена, волосы аккуратно прибраны. Ну да, им всегда нужно выглядеть как положенно, но я уверен, что она успела забежать в уборную и прихорошиться. Что же выражает ее взгляд? Надежду, или вопрос? Может, пренебрежение? Да нет, зачем бы она тогда пришла.

Я предпочел бы видеть её в кафе, но кафе здесь нет, есть только моя огромная пустая квартира. Поэтому, мне приходится впустить Снежану внутрь.

Снежана величественно проходит в центр зала и осматривается. Ух, сзади ещё заметней, как идеально сидит на ней зелёная форма!

– Нну. И где они? – Спрашивает Снежана, обернувшись на меня.

– Я... Они...

Ох, я же не придумал, что сказать ей, я придумывал речь только для ее коллег.

– Ещё один ложный вызов, да?

Снежана гулкими шагами приближается ко мне. Это уже не снежинка, это ледышка, мощный ледяной сталактит, метящий остриём в меня.

– Что же ты хочешь от меня, негодяй?

– Я... Я ведь совсем не тебя вызвал. Д–думал, ребята придут.

Мне приходится пятиться в угол. Я уже пожалел, что впустил ее. Пожалел и о том, что дверь осталась где–то в стороне и я даже не могу в неё выскочить.

"Ныряй", – шепчет мне кто–то на ухо. Оглядываюсь – никого. А когда оборачиваюсь обратно, вижу пистолет. Чернота из дула уставилась мне в глаз. Что же она делает! Хармс уже мертв, она же убьёт вместо него меня!

Почему я не говорю всё это вслух? И почему она так смело пришла без напарника? Ей что, нужна моя вина и моя беспомощность?

Стало страшно. И странно. Ведь пистолета на самом деле нет, а страшно по настоящему. А что вообще будет, если она сейчас выстрелит? Я проснусь, или умру? И есть ли разница? Эта коротенькая жизнь для меня закончится. А что ждет меня в той? Не помню. Ну вот как так, и здесь не помню, кто я, и там?

"Ныряй", – повторяет шёпот над ухом.

Куда нырять то?

Всматриваюсь в дуло пистолета. Оно становится всё ближе, всё больше, всё черней. И вот, я уже ничего, кроме него не вижу. Я внутри пистолета. Нырнул.


Это межпространство кажется знакомым. Я как–будто в коконе. В темноте и в нигде.

Так. Есть немного времени подумать. Что я тут вообще делаю. Я ведь здесь не просто так.

Пытаюсь тряхнуть головой, чтобы согнать морок, оправдывающий абсурдность происходящего. Головы у меня нет. Как и остального тела. Я в погружении. Значит, нужно где–то вынырнуть.

Но делать это нужно аккуратно. Чтобы не выйти между островами мемосети, где не то что логики, даже ассоциативности не уловить.

"Выныривай", – шепчет мне.

Оборачиваться некуда. Я вне пространства. Да и зачем? Это же просто навигатор.

Спрашиваю:

– Зачем я здесь?

"Выныривай", – повторяет голос.

Да ничего он мне не ответит! На что запрограммировал, то и выдаёт. Выныривать, так выныривать.


Огромный чёрный шар. Становится всё меньше и дальше. В нём можно распознать микрофон. А вокруг – кафедру. Поднимаю глаза и вижу просторный актовый зал. Он довольно чёткий, с мелкими деталями, вроде облупившихся подлокотников и узорчатого ковра в проходе. Неудивительно, актовые залы помнят множество людей.

Все ряды пусты, кроме первого. С него на меня внимательно смотрят знакомые лица. Но их имена... Введенский, Заболоцкий, Бахтерев... Кто из них кто?

Они переглядываются. Я должен что–то сказать?

"О свободе в творчестве", – подсказывает навигатор.

Яркой вспышкой озаряется память. Свобода. Вот зачем я здесь.

– Творчество – это самовыражение, – начинаю я.

Глаза в зале перестали бегать и уставились на меня.

– Чтобы самовыражаться, нужно быть собой.

Интересно, сколько из них представляют из себя – себя. А сколько из них живые, скрывающиеся под персонажами.

– Сегодня мы наблюдаем прискорбные тенденции. Творчество становится инструментом пропаганды.

Киваете. Сами не знаете будто. Да и зачем я здесь? Что, Хармс без меня бы это не сказал?

– Нам нужно не только сохранить свою самость, но и лечить нарастающую опухоль, пока она не поразила всю страну.

А вообще–то, нет. Хармс так себя не вёл. Он даже ни разу не идеолог. Но так уж люди запомнили его, так отпечатался он в мемосети.

– Если мы не придём к конъюнктурщикам, они придут к нам.

Снаружи послышались шумные шаги. Это люди с оружием.

Вот и пришли.

Слушатели заёрзали на стульях.

Навигатор говорит: "Сдавайся".

Дверь вдребезги. Слушатели уже скрываются за кулисами. Я стою один за кафедрой перед пустым залом.

Чувствуя мой порыв, навигатор повторяет: "Сдавайся".


Руки сложены за спиной. Взгляд в пол. Иду, наблюдая собственные ботинки. То один, то второй. Спина чувствует направленный в неё ствол. Так и выглядит несвобода. Теперь я отчётливо помню свою миссию. Избавить мемосеть от влияния властей. И со стороны живых, и со стороны местных диктаторов.

Дверь здания распахивается и открывшаяся дыра засасывает меня вместе с конвоирами. Через мгновение она выплёвывает нас из межпространства в другой остров и мы продолжаем идти по коридору, как–будто ничего не произошло.

Стены политбюро нависают с обеих сторон, как будто хотят обрушиться. Между дверьми висят фотографии Сталина. Сумасшедшее количество фотографий. Он конечно культовая фигура, но не настолько же. Таково представление простых людей о внешнем виде политбюро. Такое место должно быть одним из самых устойчивых, о его существовании знала вся страна, да и большая часть мира.

Мы зашли с заднего входа, который никто не помнит. Иначе, откуда там дырка в пространстве.

В конце нескольких однообразных коридоров меня ждёт последняя дверь. Один конвоир становится рядом с ней, второй заходит внутрь. Третий вталкивает меня в проём.

Человек за столом что–то строчит на бумаге. Не узнать его сложно. Трубка, мундир, усы. Товарищ Сталин.

Он заканчивает писать и откидывается в кресле. Вынимает трубку изо рта, в потолок летит задумчивое колечко дыма. Этой же трубкой вождь машет мне подойти и сесть на стул напротив.

Невиданно вежливый жест по отношению к арестованному.

Затянувшись ещё раз, Сталин неспеша говорит:

– Понимаете ли вы, Даниил Иванович, что делаете?

"Убей", – говорит навигатор.

Вздрагиваю и украдкой оглядываюсь. Чем же его убить? Ручкой? Папкой? С двумя охранниками за спиной.

– Не отвлекайтесь, – щурит глаз Сталин. – Я вам расскажу, что вы делаете на самом деле.

"Убей", – повторяет навигатор.

"Успокойся, я понял", – мысленно отвечаю ему.

Сталин говорит:

– Вы стали жертвой лживой пропаганды. И я не о мелких играх с литературой. О них мы поговорим в другой раз. Вы пособляете внешним врагам, которые намерены захватить наше государство.

Ну да, да, это всё я слышал. Но к чему со мной об этом разговаривать? Отчего не сгноить сразу в тюрьме? Отчего не расстрелять?

– Вы нужны нам, Даниил, – доверительно наклонившись через стол, говорит Сталин. – Каждый творец на счету. Лучше бы вам быть с нами, а не с ними.

Он откинулся обратно и затянулся ещё раз.

– Кому–то может не нравиться моя политика, моё присутствие в каждой мелочи. Но именно на моём присутствии в мелочах и держится государство. Не будь меня, оно развалится.

Не помню, чтобы Сталин так открыто восхвалял себя. Что–то с ним не так.

– Подумайте об этом, Даниил. Отпустить вас пока не могу, не обессудьте. Но камерой не обидим.

Машет конвоирам, они берут меня под руки.

"Убей!" – кричит навигатор.

Но мне не до него. Что–то здесь не так.


В чём Сталин точно прав, так в том, что мне нужно подумать.

Судя по всему, это только половина Сталина. Одна половина – тиран, другая – отец народа. И здешний остров мемосети держится вокруг отца народа. Поэтому, он такой милый. Часть людей его помнит именно таким, строгим, но справедливым. И с другой половиной они несовместимы.

В такого и вселиться то нельзя. Слишком он целостный, конкретизированный, в нём нет места для свободы воли.

Оглядываю камеру в поисках дырок в пространстве. Навигатор молчит.

Вождь и правда не обманул. Камера вполне приличная, тёплая, с мягкой кроватью, умывальником и даже книжной полочкой.

Беру одну из книг. Даже не муляж – страницы можно открывать. Буквы, конечно, не все, но разобрать можно. Очень серьёзные подробности. Такие бывают в центрах островов. И нырнуть некуда именно поэтому.

– И какого чёрта ты здесь делаешь? – раздаётся за спиной знакомый ледяной голос.

Снежинка. Интересно, живая ты, или персонаж. Наверное, всё таки персонаж, не чувствую я в тебе подтекста.

– Я здесь думаю над словами вождя нашего, товарища Сталина, – отвечаю я, подходя к решётке.

Снежана высматривает во мне признаки мерзавца.

– У тех двоих было задание для тебя, – говорит она. – Поэтому, я тебе не доверяю. Я их застрелила. Теперь жалею. Погибли местные, а эти чужаки вернутся под другой личиной.

Значит, всё таки персонаж. И довольно осведомлённый.

– А почему ты говоришь, погибли местные? Разве живые... эмм... внешние. Остались живы?

– Я не могу убить внешнего. Он снаружи. Так же как ты не можешь убить местного, потому что твоя сущность не здесь.

– Ха! Значит я зря боялся, когда ты целила в меня из пистолета?

Снежана недовольно сжимает губы.

– Но ты же знаешь, что они хотели меня убить? – говорю я. – Стал бы я вызывать милицию, будучи с ними заодно?

Ещё одна вспышка воспоминаний. Вываливаю её вслух:

– Раз у них задание для меня, а я вспомнил, что они мне не друзья, значит я у них в плену. Если не сделаю – убьют.

Снежана слушает.

– И навигатор, получается, программировал не я.

– Что говорит навигатор?

Не знаю, стоит ли об этом. Но с кем, если не с ней? Последняя связь с жизнью по ту сторону решётки.

– Убить Сталина.

Она даже не удивилась. Развернулась и пошла прочь.

– Снежана! – кричу я.

– Я попрошу агента разобраться, – бросает она на ходу.


Сон в мемосети очень странен. Как сон во сне. Понимаешь, что спишь, но никаких картинок перед тобой не проносится, и вообще, чувствуешь себя глупо. Но перезагрузить мысли помогает.

Звон ключей выводит меня из псевдосна.

Спускаю ноги с кровати, смотрю на пришедших. Двое военных.

– Выходите, Даниил, засиделись вы здесь.

Чутьё притуплено слишком чётким островом. Но и оно подсказывает, что эти парни не освобождать меня пришли. Да где же других вариантов взять.

Они пропускают меня вперёд и следуют сзади.

– Ну что же вы, Даниил, мы ведь хотели поговорить с вами раньше, – говорит один из них. – Пора бы уже выполнить задание. Вы же хотите жить в свободном мире?

Хочу, да. Без диктата и людей за спиной.

Ноги сами ведут меня через шаткое межпространство к дверям политбюро. Неужели, никто толком не помнит этой дороги.

На пороге мы останавливаемся. Один из военных вручает мне пистолет и мягко вталкивает во входную дверь


Мимо скользят всё те же двери и те же портреты. Но ясности, как–будто меньше, чем раньше. Снова наваливается фантасмагоричность происходящего. Кто я и зачем в это ввязался? Должен бы уже осознать, но потоки воспоминаний как–будто иссякли.

Почему они сами не могут его убить? Нет, не то. Почему они думают, что я могу? Снежана ясно сказала, что живой не может уничтожить персонажа. И они, похоже, знают это.

Снежана встречается мне в одном из коридоров.

– Агент нашёл тебя во внешнем мире, – говорит она. – Там ты мёртв.

Ноги немеют, но продолжают нести меня дальше. Рука сжимает пистолет, но не чувствует его. Снежана провожает меня взглядом.

Не хочу ни о чём думать, не хочу ничего ощущать. Но сознание само подбрасывает выводы.

Если я мёртв, значит я уже персонаж? А раз так, я могу убить Сталина, а они нет. Нет, я в этом не уверен. Господи, я вообще ни в чём теперь не уверен! Даже в пустой размытой квартире я понимал больше.

Открываю дверь в кабинет вождя. Он выжидающе смотрит на меня, как будто понимая, что происходит.

Тут до меня и доходит, слова "Не будь меня, оно развалится" нужно понимать буквально. Раз весь этот остров крутится вокруг Отца народа, значит, если его убить, остров развалится. Если его место не займёт кто–нибудь другой. И судя по всему, именно эти парни снаружи готовятся вступить в новую роль. Вот такая свобода. Для лучших людей.

Мне путь отсюда уже зарыт, – говорю я. – И разворачиваюсь.

– А ты не плох! – кричит Сталин вслед. – Надо будет пересмотреть твой статус!

Раз я умер, то всё что от меня осталось – кусочек сознания, внедрённого в тело моего персонажа. Осколки воспоминаний. Моих, личных. Перемешанные теперь с чужими воспоминаниями о Хармсе.

Проходя мимо Снежаны, беру у неё второй пистолет.

Распахиваю двери и стреляю в довольные лица этих ублюдков.

Если я хоть немного живой, то они здесь больше не появятся. А если появятся, буду бороться с ними до последнего.

– Теперь это мой дом. А вы – чужаки.